Из Константинополя, павшего под натиском османов, в далекую Москву привезли меня, Софью Палеолог. Не как пленницу, а как невесту для великого князя Ивана Васильевича. Здесь, среди снегов и лесов, я увидела иную Русь — не ту, что знала по книгам и преданиям. Она была суровой, полной внутренних распрей и тяги к единству одновременно.
Мой новый дом, Кремль, тогда был в основном деревянным. Своими глазами я наблюдала, как по воле моего супруга он начинает обретать каменное величие. Приглашенные итальянские зодчие возводили стены и соборы, и в их строгих формах мне чудилось эхо византийской святости, переосмысленное в этой северной земле. Я привезла сюда не только династические права, но и символы — двуглавого орла, идею преемственности от павшей Империи. Иван III, мудрый и расчетливый правитель, умело вплетал эти нити в ткань московской государственности.
Земли вокруг Москвы постепенно собирались воедино, как жемчужины на нить. Я видела, как пало древнее новгородское вече, как стихали голоса удельных князей. Это было рождение нового царства — централизованного, сурового, ищущего свое особое место в мире. Ко мне, к моему двору, тянулись греческие и итальянские ученые, переписчики. Мы привезли книги, и в этих хоромах, пахнущих воском и дымом, начинала вызревать мысль о Москве как о Третьем Риме — последнем оплоте правой веры.
А потом подрастали дети и внуки. Мой сын Василий продолжил дело отца. И маленький Иван, будущий Грозный царь, мой внук, бегал по этим же палатам, где когда-то я, чужестранка, училась понимать душу этой заснеженной, непростой, но ставшей мне родной земли. История творилась на моих глазах — не в летописях, а в каждом камне нового Успенского собора, в каждом решении государя, в тихом шепоте молитв на знакомом, но таком далеком теперь, греческом языке.
